Paperbird

вера полозкова.лунная соната

Я не то чтобы много требую — сыр Дор Блю Будет ужином; секс — любовью; а больно — съёжься. Я не ведаю, чем закончится эта ложь вся; Я не то чтоб уже серьезно тебя люблю — Но мне нравится почему-то, как ты смеешься. Я не то чтоб тебе жена, но вот где-то в шесть Говори со мной под шипение сигаретки. Чтоб я думала, что не зря к тебе — бунты редки — Я катаюсь туда-сюда по зеленой ветке, Словно она большой стриптизерский шест. Я не то чтобы ставлю все — тут у нас не ралли, Хотя зрелищности б завидовал даже Гиннесс. Не встреваю, под нос не тычу свою богинность — Но хочу, чтоб давали больше, чем забирали; Чтобы радовали — в конце концов, не пора ли. Нас так мало еще, так робко — побереги нас.

вера полозкова.одно утро

Город носит в седой немытой башке гирлянды
И гундит недовольно, как пожилая шлюха,
Взгромоздившись на барный стул; и все шепчут: глянь ты!
Мы идем к остановке утром, закутав глухо
Лица в воротники, как сонные дуэлянты. 

Воздух пьется абсентом - крут, обжигает ноздри
И не стоит ни цента нам, молодым легендам
(Рока?); Бог рассыпает едкий густой аргентум,
Мы идем к остановке, словно Пилат с Га-Ноцри,
Вдоль по лунной дороге, смешанной с реагентом. 

Я хотела как лучше, правда: надумать наших
Общих шуток, кусать капризно тебя за палец,
Оставлять у твоей кровати следы от чашек,
Улыбаться, не вылезать из твоих рубашек,
Но мы как-то разбились.
Выронились.
Распались. 

Нет, не так бы, не торопливо, не на бегу бы -
Чтоб не сдохнуть потом, от боли не помешаться.
Но ведь ты мне не оставляешь простого шанса,
И слова на таком абсенте вмерзают в губы
И беспомощно кровоточат и шелушатся. 

Вот все это: шоссе, клаксонная перебранка,
Беспечальность твоя, моя неживая злость,
Трогать столб остановки, словно земную ось,
Твоя куртка саднит на грязном снегу, как ранка, -
Мне потребуется два пива, поет ДиФранко,
Чтобы вспомнить потом.
И пять - чтобы не пришлось

Что во мне от тебя? 

Эта едкая, злая спесь,

и заливистый смех, и печаль – только первый сорт;

это «завтра не будет – давай уже прямо здесь»

и дурная привычка правду лепить в лицо.

Твой тяжелый удар и медленный твой замах,

твой прицел во взгляде и сажень твоя в плечах.

Я, представь себе, огребаю теперь сама

это всё, от чего привыкла тебя защищать.

Даже тело моё – нет, ну видно же! – твой заказ;

каждый, кто его обнимал, очевидно, вор.

Что во мне своего, кроме цвета волос и глаз,

где искать себя 

(да, а главное – для чего)?

Как забудешь того, кто один тебя вылепил,

раскроил и прошил, и выпустил в небеса?

Вот уж посмеялись бы те, кто меня любил,

если б знали, кого любить им приходится.

Я не женщина, я - солдат твоего полка,

я намного более ты теперь, чем ты сам;

я ношу под резинкой шёлкового чулка

то перо, 

которым ты меня написал. 

Он легко забудет о тех, кто кроме, все дела отменит - и тут как тут;
он всегда приходит на запах крови, он так ясно чует её беду
через толщу льда, тишину бетона, метрополитена подземный вой.
У него в кармане - контрольный довод:
“просто это нужно тебе самой”.

От него - молчание месяцами; только, если падают небеса,
он перестаёт быть упрям и занят - и приходит сам. И приходит сам.
Знает все изломы её натуры, все её подземные города;
да, он лекарь, мастер акупунктуры, -
правда, увлекается иногда.

Он всегда подкрадывается близко, выжидает, сдерживает азарт.
“Как же можно быть таким альтруистом?” - говорят и прямо, и за глаза.
Лето ли, зима ли, весна ли, осень, - он всё караулит её семь бед,
и взамен - нет-нет, ничего не просит.

Просто забирает её себе. 

Если что, мой хороший – это нас не убьёт,

и тем более ничего не случится с миром.

Если что – в аптечке найдутся бинты и йод.

Мы в Москве, не в лучших традициях драм Шекспира.



Не сдадимся унынию – это не лучший грех,

и безумие нас теперь не возьмёт без боя.

Мы же лёгкие люди, мы тени, мы – не из тех,

кто сломается даже под самой большой любовью.



Просто каждый сольётся в вагоне метро с толпой,

просто каждый возьмёт билет на другом вокзале.

Одного из слепых перестанет вести слепой

(а зато мы отлично слышим и осязаем).



Мы очнёмся, мы смажем полозья своих саней

и укатим туда, куда нам укажет разум.



Если что – это просто сделает нас сильней.

Только лучше б оно нас убило,

на месте, сразу.

© Ракель Напрочь

За тобой
через года
иду,
не колеблясь.
Если ты —
провода,
я —
троллейбус.
Ухвачусь за провода
руками долгими,
буду жить
всегда-всегда
твоими токами.
Слышу я:
«Откажись!
Пойми
разумом:
неужели это жизнь —
быть привязанным?!
Неужели в этом есть
своя логика?!
Ой, гляди —
надоест!
Будет плохо».
Ладно!
Пусть свое
гнут —
врут расцвеченно.
С ними я
на пять минут,
с тобой —
вечно!
Ты —
мой ветер и цепи,
сила и слабость.
Мне в тебе,
будто в церкви,
страшно и сладко.
Ты —
неоткрытые моря,
мысли тайные.
Ты —
дорога моя,
давняя,
дальняя.
Вдруг —
ведешь меня
в леса!
Вдруг —
в Сахары!
Вот бросаешь,
тряся,
на ухабы!
Как ребенок, смешишь.
Злишь, как пытка…

Интересно мне
жить.
Любопытно!

Роберт Рождественский

Вера Полозкова.девочка и волк

Я прихожу к А. в дом и чувствую, что я старый хищник, который подошел к самому жилью и глядит на хозяина, вышедшего из дому с ружьем, сидит и смотрит, из темноты, посверкивая фосфоресцирующими зрачками. У меня разодрано ухо, длинная кровоточащая рана на брюхе, лапа с глубоким тройным шрамом от капкана и проплешины в густой шерсти от расчесанных укусов. При этом я смотрю прямо, не мигая. Я бы улыбался, если бы умел. Хозяин кладет ружье.

- Кто ты сегодня? - спрашивает А.

- Я волк, - говорю я.

- Какой ты волк? - спрашивает А.

- Я очень сильный и смелый волк, - отвечаю.

А. улыбается.

- Как прошло твое лето, волк? Мы давно не виделись.

- Оно прекрасно прошло. Я ел, спал, играл, дрался и бегал.

- А это что у тебя? - хмурится А., пытаясь дотронуться до раны на животе.

Я дёргаюсь, отскакиваю от него и отвечаю нарочито весело:

- Это? Это фигня. Распорол об острую ветку.

- Больно было?

- Неа.

- Совсем?

- Ну немножко.

- Что ты чувствуешь теперь, когда думаешь про эту ветку?

- Что я ей благодарен.

А. опускает голову и тяжело вздыхает.

- И всё?

- Да. Она научила меня быть поосмотрительнее.

- А это что? - спрашивает А., косясь на ухо, но не дотрагиваясь, чтобы не пугать.

- Подрался с дикой собакой.

- Как тебе теперь с драным ухом?

- А что, по-моему, круто выглядит. Нет?

- Да уж. Ты знал эту собаку?

- Да. Мы были когда-то в одной стае.

- А теперь?

- А теперь я сам себе стая.

А. смотрит себе на руки и какое-то время подбирает слова.

- Вера, но ведь ты девочка, а не волк.

- Нет.

- Но ведь ты, наверное, любила этот лес, и тебе больно, что он так с тобой обошелся.

- Мне плевать.

- Ты ведь была счастлива в этой стае, и жалеешь, что туда нельзя вернуться.

- Нисколько.

И тут я чувствую, что слезы стоят у меня в горле, но плакать я не могу, потому что я все-таки взрослый хитрый волк, а не тряпка.

А. мой психотерапевт.

- Ты же понимаешь, что до тех пор, пока ты не признаешь, что ты девочка, и ты устала, и тебе нужно плакать и ошибаться, ты будешь для всех волком, будешь одиночкой, будешь пугать деревенских и прятаться от людей с дрекольем. Ты понимаешь это?

- Да. Но плакать и ошибаться - это для слабаков.

- Что с твоей лапой?

- Попал в капкан и просидел там два дня. Думал, сдохну.

- Звал на помощь?

- Выл. Никто не пришел.

- Кто тебя вытащил?

- Сам.

- Но ведь ты хотел, чтобы пришли? Кто должен был прийти?

- Друг.

- Почему не пришёл?

- Пришёл. Смеялся. Сыпал землю в глаза.

- Хотел мстить ему, когда вылез?

- Нет, пусть живёт. Так ему страшней. 

- Слишком любил его?

И тут я начинаю реветь, хоть это и для слабаков.

Специально для девочки у А. есть подушка, кружка кофе, салфетки от слёз, тёплый медленный голос и термины. К волку А. выходит в кирзачах, брезентовой куртке, дубленый, с выгоревшими на солнце бровями и показывает, что он без оружия.

Когда я уезжаю от А., первые пять станций по синей ветке я еще девочка, у меня слёзы в горле, три года сильной любви без итога и ни одного защитника в радиусе пятисот километров. Потом я потихоньку снова волк, узкие зрачки, и мне хочется только есть, бегать и ненавидеть, ненавидеть и ничего не ждать.